Самый запрос в моей работе звучит не так: «У него кровь из всех щелей, спасайте». И даже не: «Он сейчас откусит вам голову, но вы его, пожалуйста, не обижайте». Самый опасный запрос звучит тихо: — Мне бы… самую спокойную кошку. Чтобы её… почти не было. Когда человек просит «тихую, незаметную кошку», опыт подсказывает: дело будет не в кошке. Она зашла в приют аккуратно, как в чужую жизнь. Дверь придержала, чтобы не хлопнула, сумку прижала к себе, как щит. Лет сорок с небольшим, ухоженная, но уставшая. Такое лицо бывает у людей, которые долго держали дом на себе, а потом дом внезапно развалился, и они теперь ходят по руинам и выбирают, какие кирпичи оставить. — Вы по записи? — спросила девочка-волонтёр. — Да, — женщина кивнула. — Ко… Петру. Который «подбирает характер под хозяйку». Я усмехнулся. Когда-то сказал это вслух, и теперь, кажется, так и останется: Пётр, человек, подбирающий кошек по системе «натальная карта плюс характер бывшего мужа». — Я Пётр, — подхожу, протягиваю руку. — Давайте знакомиться. — Ольга, — пожимает она. Рука холодная, но хватка твёрдая. — Я… хочу кошку. Самую спокойную. Котёнка не надо. Что-нибудь… тихое. Чтобы не мешало. Она говорит «не мешало» с такой осторожностью, как будто раньше кто-то мешал очень громко. — Расскажите, как жить будет, — говорю привычную фразу. — Квартира, дом, дети, работа? — Квартира, двушка, четвёртый этаж, — отвечает она отрепетированным голосом. — Детей нет. Муж… — короткая пауза, — бывший. Живу одна. Работаю из дома, бухгалтер. И добавляет почти виновато: — Поэтому и хочется кого-то… но чтобы без вот этого всего. Без истерик, криков, разрушений. Тихую, спокойную. Желательно… не слишком навязчивую. Чтобы жила себе где-нибудь… и не мешала. Я смотрю на неё. Взгляд настороженный, плечи чуть подняты, как будто она ждёт, что сейчас опять кто-то начнёт требовать: «а почему у тебя кошка не так лежит?» — То есть вам нужен не столько питомец, сколько… разумный тенант, — уточняю. — Который не будет занимать много места и не залезет в личное пространство. — Да, — облегчённо кивает она. — Кто-то, кто… просто будет. Но не требовать. Вот тут у меня в голове загорается красная лампочка. Потому что «просто будет и не требовать» — это описание мебели. Или той версии самой Ольги, которую из неё долго делали. Но я не психолог, я ветеринар. Поэтому действуем по протоколу: сначала — кошка, потом экзистенциальный кризис. В приюте у нас всегда есть набор «тихий ужас интроверта»: коты, которые пережили своё и выбирают стратегию «я — тень, не трогайте меня руками». — У нас есть несколько спокойных, — говорю я. — Но давайте я сначала покажу одну. Если не «ваша», будем искать дальше. Мы подходим к вольеру. На верхней полке свернулась в тугой клубок полосатая кошка. Глаза — янтарные, внимательные, но не истеричные. Ухо чуть надорвано — память о прошлой жизни. — Это Мара, — говорю. — Ей шесть лет. Была домашней, потом хозяйка умерла, родственники сдали «как ненужное имущество». К людям относится осторожно: внимание любит дозированно, навязываться не будет. Мара приподнимает голову, смотрит на Ольгу так, словно оценивает новую мебель. Потом лениво спрыгивает, подходит к решётке, нюхает протянутую руку. Никакого восторга, никакого «возьми меня, мама». Спокойный взрослый взгляд: «вы кто и что вам надо». — Вот, — показываю. — Самая спокойная из всех присутствующих. Если вы её не будете трогать — она тоже не будет. У Ольги в глазах мелькает что-то похожее на облегчение. — Мне подходит, — говорит она быстро, почти слишком быстро. — Я беру её. — Может, посидите с ней хотя бы десять минут? — предлагаю. — Чтобы понять друг друга. — А там что понимать, — отмахивается она. — Мне же не цирковую. Главное — чтобы тихая. Когда человек так боится контакта, что предпочитает выбирать кота «по описанию», тоже хочется зажечь ещё одну лампочку. Но я всё-таки провожу стандартную процедуру: знакомство в комнате, заполнение договора, напоминания про адаптацию. — Первый месяц не ждите чудес, — говорю. — Она может прятаться, не выходить. Не лезьте к ней с любовью. Пусть сама решит, когда готова. — Отлично, — кивает Ольга. — Я как раз не хочу, чтобы ко мне лезли. Пусть сидит, где хочет. В голосе у неё звучит странное удовлетворение, как у человека, которому наконец-то достанется сосед по квартире, не стучащий кастрюлями. Проходит недели три. Четвёртую я уже почти забываю, что у нас была Ольга с запросом «самая спокойная». А потом в клинику вваливается женщина с синяком под глазом, разодранным свитером и глазами, в которых пляшет искреннее негодование. — Это что за кошку вы мне выдали?! — возмущение слышно с порога. Я выглядываю из кабинета — и понимаю, что это она. Только как будто увеличенная яркость и контрастность. Волосы растрёпаны, пальто нараспашку, в переноске — недовольное полосатое лицо Мары. — Заходите, — вздыхаю. — Будем разбираться, что у вас там за революция. Ольга ставит переноску на стол так, будто возвращает не кошку, а неисправный прибор. — Я просила тихую, спокойную, ненавязчивую! — почти кричит она. — А получили мы… это! Мара внутри переноски демонстративно чешет когти о коврик и смотрит на нас с выражением: «как же вы, люди, любите драму». — Что «это» делает? — спрашиваю. — Она… — Ольга машет руками. — Она везде! Вообще везде! В первые дни сидела под диваном, я думала, ну слава богу. А потом… И начинается репортаж: — Она ходит за мной хвостом. В туалет — со мной. На кухню — со мной. На компьютер лезет, по клавиатуре ходит! Ночью приходит спать рядом, под боком устраивается. Если дверь закрываю — орёт под ней, будто её режут. Утром будит раньше будильника, лапой по лицу, один раз по глазу попала — вот! — показывает синяк. — Вся квартира в её шерсти, в коридоре лежанка, на кресле — её плед. Я не могу от неё спрятаться! Мне… — она осекается, — мне тяжело. Мара тем временем сидит спокойно, мерно дышит. Никаких признаков психоза. Обычная кошка, очень даже социализированная. Просто кошка, которой очень нужна её человек. — То есть, — уточняю, — вы хотели невидимую соседку, а получили… живого соседа. — Я хотела, чтобы мне не мешали, — упрямо повторяет Ольга. — Я только-только привыкла к тишине! А теперь… она везде. Даже бывший муж так за мной не ходил! Я почти слышу, как где-то в углу её сознания шевелится мысль: «вот ещё один, кто от меня чего-то хочет». — А вы с ней как общаетесь? — спрашиваю. — Гладите, разговариваете? — Иногда, — неохотно признаётся. — Она же лезет. Сядет рядом, смотрит. Приходится гладить. Иначе… жалко. Но я… — она обрывается. — Я устала. Мне хотелось жить спокойно. Без криков, претензий, «где ужин». А теперь у меня дома существо, которое смотрит так, будто я ему тоже что-то должна. Я смотрю на Мару. Та смотрит на Ольгу. В её янтарных глазах — чистое, незамутнённое «ты моя». Без требований и контрактов. Просто факт. — А вы ей что-то обещали? — спрашиваю. — В смысле? — не понимает Ольга. — Когда забирали. Внутри. Себе. Она задумывается. — Обещала, что не брошу, — тихо говорит. — Что у неё будет дом. Тихий. Без скандалов. — Ну вот, — развожу руками. — Она это и проверяет. Дом есть? Есть. Хозяйка рядом? Рядом. Скандалов нет? Ну… почти. Значит, можно ходить за ней хвостом и проверять, всё ли ещё правда. Ольга закатывает глаза: — Но почему всё время? Нельзя иногда? — А вы когда последний раз были не одна дома? — спрашиваю. Она резко замолкает. — После развода? — уточняю. — Два года назад, — отвечает. — Подруга заходила. На чай. — И как вы себя чувствовали? — Неуютно, — признаётся. — Хотелось, чтобы быстрее ушла. — А кошка, — говорю, — не уходит. И вы не можете вежливо ей написать в ватсап: «ой, у меня дела». Она живёт с вами. И напоминает: вы вообще-то не обязаны больше быть одной. Я не знаю, слышит ли она смысл. Но в глазах что-то меняется: раздражение чуть отступает, появляется растерянность. Посмотрим на проблему ещё раз, уже как ветеринар, а не любитель кухонной психотерапии. Мара — взрослая кошка, привыкшая к людям. У неё был дом, потом его не стало. Полгода в приюте — клетки, шум, чужие запахи. И вдруг — снова квартира, запах одного человека, тишина. Понятно, что она вцепилась в эту Ольгу всеми лапами: «ты моя, я буду с тобой, пока сама не исчезнешь». Это нормально. Для кошки. Но не очень комфортно для человека, который только что оторвался от сверхконтактного брака. — Ольга, — говорю. — Смотрите. У вас сейчас два процесса. Ваш — «я осваиваю новую жизнь без мужика, который контролирует каждый шаг». И кошкин — «я заново привыкаю к дому и одному человеку». Вы хотите спокойную картинку, где каждый сидит по своим углам и не трогает другого. А у вас живой сериал про близость. Она криво усмехается. — Про что? — переспрашивает. — Про близость, — повторяю. — Когда кто-то хочет быть рядом не потому, что от вас что-то надо, а потому что вы — вы. — Это я теоретически понимаю, — вздыхает Ольга. — Но практически… мне страшно. — Чего? Она долго молчит. Наконец выдыхает: — Что если я к ней привяжусь, а потом она тоже уйдёт. Или заболеет. Или… — она сложила руки, — или я опять всё сделаю не так. Вот мы и докопались до слоя «я всё порчу». Мара, между тем, ложится на бок, подставляет живот и демонстративно зевает. Типа: «вы там разбирайтесь, я подожду». — Смотрите, — говорю я. — Если вы сейчас от неё избавитесь, вы получите ту же самую пустую квартиру, из которой недавно сбежали к нам. И ещё один слой вины сверху: «не смогла даже кошку выдержать». Ольга дёргается: — Я не говорила, что хочу избавиться. — Но приехали с переноской и претензией, — спокойно напоминаю. — Обычно в таких случаях люди говорят: «заберите обратно, она ненормальная». Вы так пока не сказали. Это уже плюс. Она вздыхает. — Я… я не могу её просто сдать, — признаётся. — Я на неё смотрела вчера ночью, когда она у меня под боком спала, и думала: «если я её отвезу, она решит, что это я плохая». — Она ничего такого не решит, — честно отвечаю. — Она решит только, что мир снова сломался. Но это уже не её ответственность. Ольга закрывает лицо руками. — Я не хочу быть тем человеком, у которого всё ломается, — глухо говорит. — Хорошо, — говорю. — Давайте попробуем не глобально, а по шагам. Вас сейчас что конкретно больше всего раздражает? Она поднимает голову и начинает считать по пальцам: — Что ходит за мной хвостом. Что орёт под дверью. Что будит по утрам. Что лезет на стол, когда я работаю. И что смотрит. Всё время смотрит. — Так, — киваю. — Это всё решаемо. Мара не дефектная, просто границ не знает. А кто ей покажет, что можно, что нельзя, если не вы? — Я устала ставить границы, — бурчит Ольга. — Сначала мужу ставила, теперь кошке. — Разница в том, что кошка не будет спорить, — отвечаю. — Ей не нужно доказывать, что она главный. Ей нужны ясные правила. Закрыта дверь в спальню — значит, закрыта. Орёшь под дверью — не открывают. Прыгаешь на стол — тихо, но настойчиво снимают. И всё это без криков. Ольга хмыкает: — Вы это так говорите, как будто легко. — Это легче, чем заново выходить замуж, — пожимаю плечами. — И уж точно дешевле. Мы вместе составляем план: где поставить кошачью лежанку, чтобы Мара могла быть «рядом, но не на вас», как приучить её спать не на лице, а у ног, как включать ей фоновый шум, когда Ольга работает, чтобы не было так страшно от тишины. И ещё один пункт, самый странный: — Раз в день — уделять кошке время специально, — говорю. — Не «между делом», а осознанно: десять минут игры, десять минут поглаживаний. Чтобы она знала: вот тут мы вместе, а в остальное время можно не вцепляться зубами в ваше одиночество. Ольга смотрит с сомнением: — То есть мне нужно специально… быть с ней? — Да, — киваю. — Это страшное слово «близость» опять. Но контролируемая. С таймером. Она смеётся — первый раз за всё время. — Вы ужасный человек, — говорит. — Заставляете меня тренироваться в отношениях с кошкой. — Поверьте, с людей начинать куда травматичнее, — улыбаюсь. Проходит ещё месяц. Я уже успеваю разобрать пару собак-невротиков, кота, который «ненавидит мужчину» (это другая история), а тут в дверь аккуратно стучат. Входит Ольга. Другая. Не то чтобы в сияющем облаке счастья, нет. Но походка ровнее, плечи опущены, глаза… живые. В переноске — Мара, но вид у неё такой, будто её вытащили из санатория: спокойная, уверенная, слегка недовольная тем, что потревожили. — Ну что, разводимся? — шучу я. — Обломайтесь, — отвечает Ольга. — Мы тут, наоборот, решили… на семейную терапию. Ставит переноску, открывает. Мара неспешно выходит, обнюхивает стол, потом прыгает Ольге на колени и устраивается там, как дома. — Она у вас как подушка безопасности, — отмечаю. — Ага, — кивает Ольга. — Когда лежит — я не чувствую, что диван пустой. Мы обсуждаем очередные бытовые нюансы: Мара поправилась на двести грамм, ест хорошо, шерсть блестит. Ольга рассказывает, что теперь у кошки есть три «локации»: подоконник у стола, кресло в гостиной и уголок на кровати. Двери они научились закрывать спокойно: если Мара орёт, никто не бежит немедленно спасать — через пару дней ей надоело. — А главное, — говорит Ольга, — она перестала ходить за мной всюду. Теперь у неё есть свои дела. Я могу уйти в ванную без группы поддержки под дверью. — Поздравляю, — говорю. — Вы обе научились быть отдельно и вместе одновременно. Ольга усмехается: — Звучит так, будто я всё-таки была на той самой семейной терапии. Смотрит на Мару и вдруг добавляет: — Знаете, за этот месяц я поняла, что я сама была «самой спокойной и незаметной». Очень удобно всем. Пока не стало пусто. Она гладит кошку по спине. — А эта гражданка пришла и сказала: «я буду. Слышишь? Я есть». И всё. Дальше пришлось как-то учиться жить с тем, что кто-то рядом. — Как ощущения? — спрашиваю. Она улыбается устало, но искренне: — Страшно. Но лучше, чем в тишине. Мара в этот момент громко, показательно мурчит. Комментарий из зала. Кошка, о которой говорили «самая спокойная», никакой волшебной не была. Она просто оказалась живым зеркалом. Показала Ольге её собственное одиночество, привычку быть «незаметной», страх близости и одновременно желание, чтобы хоть кто-то наконец сидел рядом на диване и не требовал отчёта, сколько потрачено на коммуналку. Иногда люди приходят в приют за «тихим, ненавязчивым животным», а через месяц возвращаются уже другими. Не кошку меняют, а свои запросы. В первый раз говорят: — Сделайте так, чтобы оно не мешало. Во второй: — Помогите, мы учимся жить вместе. И, честно говоря, это самая крутая работа на свете. Потому что я вроде как просто объясняю, где поставить лоток и как закрывать дверь в спальню. А где-то между строчек кошка с полосатым боком заново учит человека тому, что рядом может быть кто-то живой. Не идеальный, не «самый спокойный», не беззвучная картинка на стене. А настоящий. И когда в очередной раз кто-то скажет мне: «Пётр, подберите мне такую кошку, чтобы её почти не было», — я, конечно, подберу. Но про себя опять усмехнусь: «Посмотрим, кто через месяц вернётся — кошка или вы».

Пока нет комментариев

Когда человек начинает проявлять настоящего себя в жизни, обычно происходят две вещи. Те, кому не нравится то, что он проявляет, начинают дистанцироваться от него. Те, кому это нравится, начинают подходить поближе и постепенно собираться вокруг него. В итоге человек оказывается окружён людьми, которым нравится, когда он проявляет себя настоящего и с которыми можно быть собой. И тогда у человека возникает чувство дома.


Если же человек не позволяет себе проявлять настоящего себя, он по умолчанию оказывается окружён людьми, которые его не знают и которым, вероятнее всего, он даже не понравился бы, если бы они узнали, что у него внутри на самом деле.


И еще - очень часто люди оказываются поражены тем, кто именно отодвигается и кто именно приближается к ним, когда они позволяют себе проявить настоящих себя.

Пока нет комментариев

Прозвучит, наверное, категорично, но я прихожу к этому все более явно. В основе любого невроза лежит токсический стыд. И как хроническое переживание себя недостаточно хорошего. И как остановка полного спектра переживаний (особенно грусти и горевания). И как паттерн обращения с собой: функциональность и преследование, вместо сочувствия и заботы. Поэтому рано и поздно в долгосрочной терапии мы к этому приходим. Практически со всеми.


И тогда я всегда прямо об этом говорю людям - мы работаем с токсическим стыдом. Потому что важно не только то, что делает терапевт. Но и то, как это понимает и учится с этим обходиться (тактически и стратегически) сам человек. Что же это такое?


Токсичный стыд (что это такое и как проявляется)


1. Привычный способ обращения с собой: осуждать, преследовать, требовать, а не сочувствовать и не заботиться. Часто сначала это вообще не осознается, но может проецироваться на других и мир.
2. В основании лежит опыт ненадежной привязанности, где важный Другой не мог/ не умел принимать индивидуальность ребенка и не укреплял его субьектность в необходимой ему/ей мере, не поддерживал всю гамму переживаний и не утешал в трудных состояниях. При этом не ставил разумных границ и не защищал в опасные моменты. Поэтому и выработался такой же способ обращения с собой.
3. В связи с вышеперечисленным отсутствие умения и непонимание как это сочувствовать, заботиться о себе и утешать себя в трудные моменты
4. Слипание уровня поведения с уровнем идентификации. И критической части «Я» со всем «Я». То, что является всего лишь частью личности воспринимается как всё Я.
5. Сложности с дифференциацией своих чувств и обнаружением всей полноты переживания себя, особенно в трудных ситуациях. Токсический стыд блокирует переживание уязвимости и часть спектра чувствительности. Как правило злость (вовне), отвращение и грусть под запретом.
6. В глубине за этим присутствует расщепление на «идеальное - ничтожное», сложности с интеграцией этих полюсов в одном человеке и амбивалентностью переживаний. И это первичная травма современного человека, поддерживаемая институтами и массовой культурой.
7. Трудности с принятием и переживанием ограничений, как субъективных, так и объективных среды и экзистенциальных данностей.


Как с этим работать в терапии (клиенту с помощью терапевта, то есть то, чему учится человек в терапии с помощью терапевта).


1. Создание крепких доверительных долгосрочных терапевтических отношений, где реализуется, накапливается, интериоризируется опыт надежной привязанности.
2 Диалог и работа с переживаниями в терапевтическом контакте. Обнаружение паттернов внутреннего стыжения, развитие умения замечать свой внутренний радикально критический и осуждающий нарратив. Умение называть стыд как чувство и говорить о своих переживаниях в связи с этим.
3. Развитие эмоциональной осознанности: умения замечать, идентифицировать, описывать и переживать весь спектр эмоций. Освоение депрессивной позиции и возможности горевать. Возможность воспринимать и переживать уязвимость себя (а потом и Другого) в контакте.
4. Освоение нового способа обращения с собой - сочувствовать, успокаивать, заботиться (вместо того, чтобы требовать, торопить, преследовать). Наработка умения внимательности к местам трудного опыта, сверки с реальностью и сознательной остановки стыжения. Развитие навыков ментализации.
5. Обнаружение расщепления и раскачивания из полярности необходимости быть «идеальным» в полюс «ничтожности». Свидетельсвование такой динамики и развитие метапозиции. Работа на границе контакта «здесь и сейчас» со стыдом
6. Интеграция разных слоев опыта для закрытия травматических гештальтов прошлого
7. Экзистенциальный слой терапии: Встреча. Выбор. Вызовы.


Конспективно, на скорую руку и крупными мазками получилось. Но в целом надеюсь моя мысль ясна.

Пока нет комментариев