Когда ты мама маленького сына - ты вообще не думаешь о том, что когда-нибудь он вырастет, и настанет день, когда твой маленький двухметровый бородатый малыш приведёт под твои светлы очи девушку, и скажет: "Мама, познакомься, это любовь всей моей жизни!", а ты такая смотришь, и думаешь: "Странно. Вроде, и не слепой же: недавно диспансеризацию в военкомате проходил - там сказали что зрение стопроцентное, а вот поди ж ты: наврали всё гадкие врачи, лишь бы кого попало в армию забрать, даже абсолютно слепого мальчика. КАК? Чем он смотрит-то? куда он смотрит? Какая любовь всей его жизни?? Да разве ж для неё мама ягодку растила, ночей не досыпала и Агушу за ним допивала? Да она же СТРАШНАЯ!" Ну и так далее. И этот день наступает в жизни почти каждой мамы. Не будем снимать со счетов тех счастливиц, которые как увидели первую девушку своего сына - так и кинулись ей на грудь со слезами и криками: "Господи, доченька, родная! Какая ж ты красивая, богатая и умная! Сразу видно: ты лучшая в мире! Вот для кого мама ягодку растила, диатез на попке ему лечила, и его анализы в спичечном коробке в семь утра, зимой, в пургу, в детскую поликлинику носила! Заходите в мой дом - мои двери открыты, буду песни вам петь и вином угощать!" Но не всем же так везёт-то? Я долгое время думала, что у меня какой-то синдром матери-одиночки. Ну, такое, знаете, когда всю жизнь ради сына прожила, а как пришло время ему собственной семьёй обзаводиться: так тут хоп - и колпаком вдруг поехала. И давай по пять раз в день инсульты имитировать, в кому впадать и умирающим голосом просить позвать священника, нотариуса и труповозку. Лишь бы сын рядом с тобой суетился, а не со своей неприятной бабой по кинотеатрам жамкался в темноте.У меня, конечно, не всё вот так плохо-то, но вот это чувство, что "Да не родилась ещё та умница-красавица, которая мою ягодку-то заслуживает!" - это у меня было и есть всегда. Но на днях чота разговорились с другом, который рассказал историю, как он к своей маме привёл девушку свою любимую, а мама в обморок упала натурально. Потому что любовь всей его жизни была в прыщах, как клумба у Кремлёвской стены в анютиных глазках. Другу-то на те прыщи было плевать с колокольни, он их в упор и не замечал. А вот мама тихо ойкнула, и упала. Всем видом тонко намекнув, что выбор сына ей что-то как-то не очень... ... Спустя много-много лет, когда друг женился на другой женщине (которая маме сначала понравилась), а потом мучился в браке несколько лет, заставляя материнское сердце страдать - мама сказала: "Знаешь, лучше б ты на той прыщавой своей женился. Я ж перед тем как в обморок упасть, успела заметить, что у неё глаза добрые, и мысли чистые. И душа светлая, и улыбка красивая. И прыщей-то не так уж и много было, и фигура как у Мерлин Монро. В общем, дура я, дура, прости, сынок". И тут я тоже вспомнила, как несколько лет назад встретила маму своей бывшей любви, с которой, я это прекрасно помню, отношения у меня не сложились прям сразу, от слова "совсем". Потому что я в те времена была не просто прыщавая и страшная, а ещё и панк с зелёным ирокезом и лысиной. И в рваных джинсах, и в майке с Егором Летовым, и с булавками в ушах, и с макияжем "Авария, дочь мента", и её сына курить научила. Это сейчас я понимаю, что на месте этой святой женщины, которая всего лишь икнула и затряслась - я бы своего сына в больницу сдала бы немедленно. Ну, зрение проверить, АйКью посчитать, и пару раз током его ударить несильно, чтобы в себя пришёл. А может, ещё и к бабке бы какой сбегала. На предмет узнать: а не опоили ли мою кровиночку каким-нибудь приворотным зельем из сушёных аскарид и когтя вомбата? Так вот. Встретила я Серёжину маму, и что невероятно - она меня узнала. Даже спустя больше двадцати лет. Взяла меня под руку, присели мы с ней на лавочку, поговорили за жизнь, за детей, за внуков, за давление и глаукому, и о том, что она меня часто вспоминала. Притом, не поверите, добрым словом. Мол, лучше б ты, Серёженька, на той лысой и зелёной женился. У неё и семья приличная была, дед - Герой Советского Союза. А то, что папа у неё алкоголик - так и наш прибухнуть любил, что ж такого? Я ж помню, как ты её любил, как глаза твои счастьем дебильным светились. Нарожали бы щас деток, и не беда, что дурачочки получились бы - я б всё равно их любила. А так-то вроде и женился на ком-то, а баба там нехорошая, да и внуки, сильно подозреваю, что не моих кровей. Ты, Лида, моих ошибок не повторяй. Нравится-не нравится, а в глаза сыну смотри сразу. На дебила похож? Слюни пузырями? Глаза счастливые? Всё. И не лезь, и люби её сразу, даже если она чуть красивее Ющенко. Главное - чтобы она твою кровиночку счастливым делала, поняла?Поняла, тёть Тамар. И слава труду, что вовремя. Пусть хоть одноногая негритянка преклонных годов, пофигу уже. К тому ж, нам всегда будет о чём поговорить: похороны Брежнева, Высоцкий, кофейная жвачка.Лишь бы глаза у него были дебильные и счастливые. И слюни пузырями.

Пока нет комментариев

Среди множества определений тоски и меланхолии есть одно особенное. История акедии («уныния») начинается ещё у византийских монахов, но в современности обретает новое значение и актуальность. В 1916 году профессор Бертран Рассел переживал не лучшие времена. Продолжалась война, будущее вселяло страх, оставаться пацифистом становилось всё труднее, а научные занятия выглядели бессмысленными. Позднее в своей «Автобиографии» он признаётся: «Временами на меня находили припадки такого отчаяния, что я целыми днями непо­движно сидел в кресле, изредка почитывая Екклесиаста». В начале XX века многие интеллектуалы вдруг вспомнили забытое слово — акедия. Так стали называть меланхолическое состояние, попадая в которое человек не видит смысла в собственных занятиях. То, что раньше вызывало жгучий интерес, представляется тусклым и никчёмным. «Нет же­ланий, кроме одного — ничего не делать. Нет устремлений, кроме стремления в небытие», — писал Рольф Лагеборг в своём описании акедии, сделанном после Первой мировой войны.Сегодня это состояние могут называть ментальной усталостью, скукой, тоской или сердечной тревогой. Раньше оно было состоянием духа, в котором человек отпадает от божественной благодати. Само слово «акедия» (лат. acedia) впервые появляется у христианских монахов-еремитов, которые большую часть времени проводили в одиночестве, находясь в своих кельях, и лишь изредка собирались для совместной трапезы или молитвы. Акедия — самое тяжёлое испытание, которое ждёт человека, вставшего на путь духовной жизни. Это испытание, в котором он вынужден столкнуться не с внешними искушениями, а с самим собой.Благодаря усердному самонаблюдению монахи знали толк в бессознательном и разбирались в нём лучше, чем многие современные психоаналитики. Евагрия Понтийского, жившего в IV веке н.э. иногда даже называют «Фрейдом до фрейдизма». Он оставил проникновенное и ироничное описание акедии, в котором каждый любитель прокрастинации легко может узнать себя:«Бес уныния, который также называется "полуденным", тяжелее всех. [...]. Прежде всего этот бес заставляет монаха замечать, будто солнце движется очень медленно или совсем остаётся неподвижным, и день делается словно пятидесятичасовым. Затем бес [уныния] понуждает монаха постоянно смотреть в окна и выскакивать из кельи, чтобы взглянуть на солнце и узнать, сколько ещё осталось до девяти часов, или для того, чтобы посмотреть, нет ли рядом кого из братии. Ещё этот бес внушает монаху ненависть к [избранному] месту, роду жизни и ручному труду, а также [мысль] о том, что иссякла любовь и нет никого, [кто мог бы] утешить его». Акедию вызывает одиночество и сомнение в избранном деле. Это состояние, в котором гаснет любое желание. Ничто не внушает интереса — хочется либо лежать на кровати, не вставая, либо бежать куда глаза глядят. Это тот момент, когда я понимаю: с меня хватит. Хватит с меня моего места, моего образа жизни, моего характера, хватит с меня самого себя. Похожее ощущение испытывает Робинзон на своём острове.Даже если мы не монахи, акедия имеет к нам самое прямое отношение.Ролан Барт в своём лекционном курсе «Как жить вместе» описывает это состояние как «утрату инвестиции» в некоторый образ жизни. «Я могу проснуться утром и увидеть, как передо мной прокручивается программа моей недели — в отсутствие всякой надежды. Всё повторяется, всё возвращается: те же задачи, те же встречи, и при этом никакой инвестированности, даже если каждый пункт этой программы вполне выносим, а порой даже приятен». Это ещё не депрессия, но смысл жизни уже утрачен.Со временем акедия превратилась в грех уныния, а затем стала ассоциироваться с другим пороком — ленью. Где-то в XVI веке акедия разделилась на две ветви: первая (психическая) соединилась с меланхолией — подавленностью, мрачным состоянием духа, вторая (социальная) объяснялась ленью, халатностью и безволием. Меланхолия была уделом привилегированных классов, а за лень и нерадивость, как всегда, наказывали простой народ.Меланхолию часто связывали с умственным переутомлением и даже называли «болезнью учёности». Считалось, что учёные и мыслители из-за чрезмерных занятий подвержены упадку духа и телесной слабости; особенно этого следовало опасаться математикам, физикам и врачам. Карл Линней по этому поводу писал: «когда духовный свет сосредоточивается в мозге, всё остальное пребывает в темноте».В 1940-е годы шведский нейрофизик Рагнар Гранит описывал, как опасен «смертельный холод акедии» для научного работника. Тебе кажется, что все усилия тщетны, все важные открытия сделаны до тебя. Любое новое дело пугает и не приносит удовлетворения. Его современник, педагог Винхельм Шёстранд указывал, что причина акедии — перерасход ментальной энергии и завышенные требования, которые предъявляет человеку научная среда:«...на­ходясь в академических кругах среди людей с высоким уровнем интеллекта, человек очень быстро осознает и вы­нужден признать — перед лицом своей совести и перед лицом окружающих — неполноту собственных знаний. Отсюда рукой подать до невротических синдромов раз­ного рода».В статье «Научная акедия», опубликованной в 1967 году в одном из американских социологических журналов, Ханс Зеттерберг описывает другие причины чувства пустоты и неуверенности в себе, которое поджидает многих учёных. Акедию вызывает излишняя специализация, сконцентрированность на своём предмете исследования. На это жаловался, в частности, Чарльз Дарвин: «Моё со­знание уподобилось механизму, производящему закономерности из частных фактов, при этом пострадала часть мозга, которая отвечает за восприятие прекрасного». Многие учёные со временем теряют интерес к своему делу. Иногда это происходит потому, что научная работа не приносит тех выгод, которые ценятся обществом — богатства, признания, славы. Интеллектуальная карьера требует монотонной работы и сосредоточенности. Человек, решивший пойти в науку, лишает себя многих радостей жизни — почти как монах-еремит, ищущий духовного просветления внутри узкой кельи. Вероятно, именно в этом состоянии немощи и бессилия Бертран Рассел читал знаменитые строки Екклесиаста: «суета сует — всё суета».Когда общество перестало быть религиозным, акедия превратилась в болезнь интеллектуалов. Сегодня она потенциально угрожает каждому.Мы уже не можем объяснять состояние уныния и потери смысла жизни бесовскими наваждениями и отсутствием божественного благословения. Но акедия нам знакома, может быть, ещё лучше, чем другим поколениям. В своём эссе об акедии Олдос Хаксли писал: «Это не грех и не болезнь ипохондрии, а состояние ума, посланное нам судьбой». История преподнесла нам столько разочарований, что впасть в акедию мы имеем полное право.Как монах-еремит, любой современный человек должен научиться обращаться с собственным одиночеством. Но как бороться с акедией? По свидетельству опытных монахов и некоторых учёных, лучшее лекарство — это упорная работа. Главное — не дать своему уму блуждать, где ему вздумается, а сохранять сосредоточенность. Если же акедия является признаком усталости, нужно дать себе отдохнуть. Иногда же нужно совершить радикальный шаг и отказаться от прежнего образа жизни, раз он уже не вызывает никакого всплеска энергии. Ключ к победе над акедией — следование своим глубоким интересам, которые мало зависят от внешних поощрений.Как бы мы ни описывали акедию — как «полуденного беса» или ментальное перенапряжение, как утрату смысла жизни или как сниженный уровень серотонина — это состояние, которое может настигнуть каждого. Это не душевная болезнь, которую стоит лечить психофармакологическими препаратами, как лечат, к примеру, депрессию. Это состояние, которое человек неосознанно для себя выбирает. Собственный выбор же всегда можно изменить, даже если сделать это иногда бывает очень трудно.

Пока нет комментариев

"Горе не лечат. Горе слушают — чтобы оно смогло рассказать себя до конца".


Как же мне хорошо легли на душу эти слова Поль-Клода Ракамье (спасибо Ксении Канской за их цитирование). Горе - не болезнь, это сложная работа души по принятию тех утрат, которые постигают нас на жизненном пути. По отпусканию того, что уже ушло, но с чем наша душа еще связана незримой нитью, не давая двигаться дальше. Оно - измерение той ценности, которой обладало утраченное. Но для всего этого горе должно обрести голос; немая, молчащая боль - одно из самых тяжелых испытаний для нашей души.
Как-то раз мой психотерапевт, когда я рассказал ей об одной из своих свежих утрат, сказала: «Эта утрата, похоже, поднимает в тебе все слои психики, начиная с самых ранних». Наше горе многозвучно, в нем часто начинают звучать отголоски тех потерь, которые уже были раньше, и которые не получилось рассказать, прожить до конца. Поэтому оно бывает таким тяжелым - это не одна история, а множество, наш путь на Земле - в первую очередь путь утрат и опыт их переживания, из которого рождается наша сложность. Берег, полный обломков разбившихся о рифы и затонувших кораблей, в которых далеко не все погибшие оплаканы и похоронены.
Горевание - не только истории, но и разные чувства, сопровождающие утрату. Это сама боль от разрыва связи, гнев и злость, обида, тоска, всплески теплых и радостных воспоминаний, грезы о том, как могло бы быть иначе, иногда и чувство вины, и зависть к тем, кому сейчас хорошо, и периоды облегчения и светлой печали, сменяющиеся новой волной трудных переживаний, пока идет эта работа горя. И все эти чувства тоже хотят быть озвученными - и услышанными.
Горевание не любит спешки. Оно само по себе замедляет восприятие течения времени, мучительно растягивая его. Ему нужно время и место, и поэтому так сложно его прожить в суете, когда не выделяешь для него хоть сколько-то времени. Время, которое нужно для рассказа. И вот тут главное - для рассказа кому?
У горя - два слушателя. Один - мы сами себе. Ощущающие тяжесть в груди, скрученный жгут в животе, комок горечи в горле, сдавленное рыдание, слезы в глазах, ломоту в теле. Хочется подгонять, хочется быстрее проскочить, достичь псевдоосознанного смирения-принятия, «я уже все принял и отпустил», но вот почему тело по-прежнему такое, и чувств как таковых еще нет? Или хочется заглушить алкоголем или отвлечься, чтобы не слушать рассказчика, потому что больно. Но если мы не готовы слушать свое горе - его рассказ не услышит больше никто... Есть много разных метафор для человека, уединяющегося в горе, чтобы услышать его, я люблю образ пещеры или глубины океана. Но одного слушателя - мало.
Нужен кто-то извне. Тот, кто тоже не торопит. Кто слушает, задает иногда вопросы. Не отворачивается от нас. Не устает, слушает столько, сколько нужно, даже если рассказ идет кругами. Это может быть не один конкретный человек, этот Слушатель может быть растворен во многих (ведь разве есть люди, которые способны в одиночку вместить в себя всё-всё наше горе?). Рассказывая, мы ищем слова - те, которые наиболее точно отражают то, что мы переживаем. Слова придают форму страданию. Мы даем ему имена, «прощай» можно сказать только тому, что обрело форму и имя, а не осталось бесформенной болью. Сказать прощай, похоронить, и повернуться дальше, навстречу жизни. Там тоже есть слушатели, там есть Другие, которые могут снова зажечь в нас желание жить. Сказать «прощай» не значит обесценить то, с чем мы прощаемся, нет, это как раз увековечить как опыт - увиденный и расказанный самому себе.

Пока нет комментариев